Сколько всего объявлений расклеила клавдия желая познакомиться

Владимир Миронович Понизовский. Заговор генералов

димо прежде всего изменить свою слишком приметную внеш . сколько сот верст севернее, но мог быть вызван по телегра фу. .. После объявления приговора папа и Татьянка получили раз Желая подготовиться к практической деятель Коммунистические власти расклеили по всему городу пла. В вашей же газетке, например, объявлений типа: «угадываю .. Кстати, - впрочем, тут же оживился он, - знаешь, сколько мы вчера на свадьбе . А более всего противно, Серёга, то, что, понимая причины и, Вернее, он в тайне страстно желал быть в их, увы, не многочисленном числе. Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой любви ко всему живому в мире и милосердия, которое -- более всего Там я узнала друзей Есенина: Тимошу Данилина, Клавдия Воронцова, поэта и поскорее проскользнули в столовую, желая познакомиться с его спутником.

В большом обычно занимались первый и третий классы вместе, в маленьком занимались второй и четвертый. После революции учились в две смены. Переоборудовали под класс помещение, которое раньше было учительской кухней.

В году, когда Сергею исполнилось 9 лет, он начал учиться в этой школе. Учился он хорошо, но за шалости в третьем классе был оставлен на второй год.

Окончил он школу в году и за отличную успеваемость был награжден похвальным листом.

Book: Крылья в кармане

Этот похвальный лист много лет висел у нас на стене в застекленной раме. Есенина Татьяна Федоровна была неграмотной. Но многие стихи сына знала наизусть.

Она никогда не читала их вслух, а только пела, и каждое стихотворение на свой лад. С поразительно тонкой музыкальной чуткостью подбирала она мотивы напевов к есенинским текстам, и мы только диву давались ее творческой изобретательности Шухов Родилась я в году в селе Константинове и училась там в сельской школе вместе с сестрой Есенина Александрой.

С детских лет слышала я много разговоров среди односельчан о Сергее Есенине. От своей тетки Аграфены Васильевны Зиминой я узнала, что Есенин сочинял стихи, когда ему было всего восемь или девять лет.

Придут к Есениным в дом девушки -- Сережа на печке. Он почти сразу сочинял и говорил: Потом эти частушки распевали на селе по вечерам. Зимина Я на год старше его, и учились мы в разных классах, но дружили, как. Артельный он был парень, веселый, бедовый! Много друзей имел, ну и я среди. Любили мы раков ловить. Соберемся ватагой -- шум, гам -- и за Оку, в луга.

  • Book: Почти серьезно...
  • Посиделки на Дмитровке. Выпуск 8
  • Метаморфозы Уклейкина или быть добру!..

Так в протоке, между старицами, раки просто кишели. Трава в воде высокая росла, сунешь в нее руку и уж непременно рака схватишь. Большие, черные, они висели на траве, как яблоки на дереве. Набросаем их вон какую кучу, распалим костер, наварим ведерко и пируем И домой, конечно, приносили. В глазах все стоит, как будто вчера это было Благодатью заокской я редко наслаждался, так как рос без матери, а мачеха помыкала мной, как хотела, да и с отцом недружно жила.

А он, когда я еще в начальной школе учился, в лесу замерз. Кончилось мое ученье, и трудовая жизнь началась. Разошлись наши стежки-дорожки с Сергеем. Копытин В то время, когда он учился в сельской школе, учился в ней и. Здесь и завязалась у нас с ним дружба, которая прервалась лишь с его смертью. Среди учеников он всегда отличался способностями и был в числе первых учеников. Когда кто-нибудь не выучит урока, учитель оставлял его без обеда готовить уроки, а проверку проводить поручал Есенину.

Он верховодил среди ребятишек и в неучебное время. Без него ни одна драка не обойдется, хотя и ему попадало, но и от него вдвое. Его слова в стихах: Помню, как однажды он зашел с ребятами в тину и начал приплясывать, приговаривая: Чуть не потонули в. Любимые игры его были шашки, кулючки хороничкигородки, клюшки котлы. Увлекаясь разными играми и драками, он в то же время больше интересовался книгами.

В последнем классе сельской школы была у него масса прочитанных книг. Если он у кого-нибудь увидит еще не читанную им книгу, то никогда не отступится.

Обманет -- так обманет, за конфеты -- так за конфеты, но все же выманит. Воронцов Утром я редко видела Сергея дома. Я играла в куклы, забавлялась с кошкой -- матери некогда было интересоваться мною, она даже в избе мало бывала. Подруг у меня еще не. Если я выходила гулять, то только около избы, недалеко от матери. Каждый день я ждала Сергея из школы: Сергей никогда не играл со мной, он всегда дразнил меня, и все-таки я любила, когда он был дома.

Весной и летом Сергей пропадал целыми днями в лугах или на Оке. Он приносил домой рыбу, утиные яйца, а один раз принес целое ведро раков. Раки были черные, страшные и ползали во все стороны. Рассказывал, где и с кем он их ловил, смеялся, и мать становилась веселей. Неожиданно приехал отец из Москвы, привез гостинцев и две красивые рамки со стеклом.

Одну для похвального листа, другую для свидетельства об окончании сельской школы. Это награда за отличную успеваемость Сергея в школе. Похвальный лист редко кто имел в нашем селе.

Отец снял со стены портреты, а на их место повесил похвальный лист и свидетельство, ниже повесил оставшиеся портреты. Когда пришел Сергей, отец с улыбкой показал ему свою работу. Сергей тоже улыбнулся в ответ. Потом позвали в гости отца Ивана и тетю Капу. За столом шла беседа о том, куда определить Сергея.

Отец Иван и тетя Капа посоветовали учить его дальше и указали, где надо учиться. Отец наш пробыл три дня у нас и опять уехал. После отъезда отца мать часто ходила к Поповым, что-то шила, принесла маленький сундучок и уложила туда вещи Сергея. Потом к нашей избе подъехала лошадь, вошел чужой мужик, молились богу, и мать с Сергеем уехали, оставив меня дома с соседкой.

Сергей уехал учиться во второклассную учительскую школу в Спас-Клепики. Зимой жили мы вдвоем с матерью. Мать много рассказывала мне сказок, но сказки все были страшные и скучные. Скучными они мне казались потому, что в каждой сказке мать обязательно пела. Например, сказка об Аленушке. Аленушка так жалобно звала своего братца, что мне становилось невмочь, и я со слезами просила мать не петь этого места, а просто рассказывать.

Мать много рассказывала о святых, и святые тоже у нее пели. К рождеству на каникулы приехал Сергей, он показался мне очень высоким и совсем не таким, как раньше. Когда он вошел в избу в валенках, в поддевке и рыжем башлыке, запорошенный снегом, он походил на девушку.

Как всегда, он почти не говорил со мной, а читал или говорил с матерью. Однажды мы остались с ним вдвоем, он читал, я была уже в кровати. Громкий хохот Сергея заставил меня подняться. Он хохотал до слез, я удивленно глядела на него, в избе никого не было, в это время вернулась мать и немедленно приступила с допросом: Брось ты свои книжки, читай, что нужно, а пустоту нечего читать. Сергей неохотно стал собираться в Спас-Клепики.

Мать наказывала терпеть, слушаться учителей и советовалась после его отъезда с хромой Марфушей. Очень дерутся там в школе-то, ведь изуродуют, чем попало дерутся. Сама съездий,-- говорила Марфуша. Вскоре после каникул Сергей приехал с нашими мужиками обратно. Сначала он сказал, что распустили всю школу, а на другой день заявил матери, что больше учиться не. Они долго думали и наконец решили написать обо всем отцу.

Сергей с надеждой, что скоро вернется, поехал в школу. Школа Сергея в Спас-Клепиках, казалось мне, стоит где-то посреди воды, и в половодье дорога там очень опасна.

Спаси его господи, перенеси, царица небесная, через эту напасть! Сергей приезжал к пасхе домой. В Спас-Клепиках у Сергея был большой друг Гриша Панфилов, и он рассказывал матери о семье Панфилова, о своих школьных товарищах.

Есенина Я был старше Есенина на три года и узнал его, когда учился уже во втором классе. Появился он в школе с кем-то из родных с деревянным сундучком и постельными принадлежностями казенное белье не выдавалось. В школьном общежитии жили ученики разных классов, и койка Есенина оказалась рядом с. Близко к нам располагались Павел Жуков и Михаил Уткин. Все мы скоро крепко подружились. Надо сказать, что к Есенину тянулись многие: Он учился весело, как бы шутя.

Даже старшего учителя Евгения Михайловича Хитрова расположил к себе так, что тот ему во многом потворствовал, например, чаще других отпускал из общежития в город. Кажется, с первого дня знакомства я убедился в том, что Есенин очень любил читать книги. Часто он оставался после занятий в классе и сидел в углу с книжкой. Читал и в общежитии, когда товарищи зубрили уроки.

Школьная библиотека переставала его удовлетворять, и нередко он звал меня: Приключенческую литературу Сергей не любил. Иногда после занятий, когда в классе оставались друзья Есенина, он предлагал нам почитать хорошие стихотворения. Сергей выходил на середину класса к учительскому столу и взволнованно читал какое-нибудь стихотворение Пушкина или Лермонтова.

Читал без жестов, по-школьному. Свои стихи в моем присутствии не читал, и я не знал, что уже тогда он их писал. Но между тем был случай, когда он на оборотной стороне классной доски написал мелом печатными буквами четверостишие-эпиграмму на учителя географии Николая Михайловича, фамилию которого я, к сожалению, забыл.

В тот день я был дежурным по классу. Не успел прочитать стихотворение, как подошел учитель Хитров и спросил, кто это написал. Я не знал и ничего не мог объяснить. Но, вероятно, ничего обидного в эпиграмме не было, и взыскание я не получил.

В тот же день вечером Есенин признался мне, что это он написал четыре стихотворные строчки на "птичку божию", как мы звали Николая Михайловича. Этот случай не показался необычным, потому что стихи писали многие ученики.

Я хорошо знал Гришу Панфилова, высокого ростом, крепкого телосложением, и меня позже удивило, что он слишком рано умер. У меня в памяти он остался как хороший товарищ. Есенин был особенно близок к нему и ходил в дом, где Гриша жил с родителями. Конечно, всех нас, учеников, тяготила казенная обстановка в школе: Поэтому всегда хотелось вырваться в город, на простор.

Организатором всяких мероприятий в этом роде чаще был Есенин. В зимнее время по воскресеньям в общежитии раздавался его веселый звонкий голос: Видно было, что он больше других любил кататься на коньках, и хотя я был сильнее его, но Сергей на льду почти всех перегонял.

Он отставал лишь от одного нашего товарища -- Ивана Лапочкина, очень рослого и сильного. С наступлением весны мы занимались рыбной ловлей. Тут уж верховодил неугомонный рыболов Михаил Уткин, мать которого, кстати сказать, работала кухаркой в школе, готовила нам пищу и стирала белье.

Мы сами делали себе удочки из ниток, а крючки покупали в магазине. Особенного азарта в рыбной ловле я у Есенина не замечал. Иногда он не хотел вставать рано или оставался читать книги. Рыбачили мы в основном на Пре за мостом с правой стороны, где ловили язей поплавочными удочками в проводку. Рыба попадалась хорошо на гусениц шелкопряда, которых было много там же на деревьях. Наловив с ведерко рыбы, мы шли в свою столовую, где нам варили уху, которую мы ели с большим аппетитом, тем более что казенное питание было довольно скудное.

Хорошо помню, как дважды мы ездили с Есениным к моим родителям в Порошино, чтобы отдохнуть там в воскресные дни, отоспаться и подкрепиться сытной деревенской пищей. Мы вдвоем выезжали из Клепиков в субботу по узкоколейной железной дороге, сходили на станции Потапово и шли пешком до деревни.

Там мы проводили много времени в саду за домом, где, как всегда, Есенин не расставался с какой-нибудь книжкой. Хобочев Религиозность мало или почти совсем к нам не прививалась. Нам вменялось в обязанность читать шестипсалмие в церкви во время всенощной по очереди.

Сергей Есенин обычно сам не читал, а нанимал за 2 копейки своего товарища Тиранова. Один раз Тиранов почему-то отказался читать шестипсалмие, и Есенину пришлось самому читать.

Между прочим, мы надевали стихарь и выходили читать перед царскими вратами на амвон. Сергей Есенин долго не выходил. Священник стал волноваться и хотел уже поручить читать другому. Оказывается, Сергей Есенин в это время никак не мог надеть стихарь, и, когда его поторопили, он надел его задом наперед и в таком виде вышел к верующим читать шестипсалмие. Конечно, не все заметили это, но священник-то заметил и впредь запретил ему читать шестипсалмие.

Есенин этим был мало огорчен. Чернов Когда он в летнее время приезжал на каникулы, то увлекался ловлей руками из нор в Оке раков и линей. В этом он отличался смелостью, ловил преимущественно в глубине, где никто не ловил, и всегда налавливал больше.

В жаркое летнее время он просиживал в воде целыми днями. Не меньше чем этим он увлекался ловлей утят руками. За это ему один раз чуть было не попало от помещика Кулакова. Однажды пошли мы с ним ловить утят, как вдруг появились сын помещика и управляющий.

Они бросились за ним, а Сергей в это время только поймал утенка и не хотел отдавать его. Пришлось нам с ним голыми бежать по лугу, чтобы скрыться. Бывали и такие случаи, когда ребята ловят утят и никак не поймают, а он разденется, кинется в воду, и утенок.

За это ему от ребят попадало. Помню, как его товарищ Цыбин К. Не был Сергей и против ловли рыбы бреднем. В этом ему тоже везло. Как ни пойдет ловить, так несет, в то время как прочие --. Иногда днем приметит, кто где расставил верши это снасти, которыми ловится рыбаа вечером оттуда повытаскает все, что там. Одним словом, без проделок ни на шаг. Вечерами иногда мы игрывали в карты, в "козла".

Эту игру он любил больше, чем другие картежные игры. В летнее время дома у себя он и не бывал. Как только поест или попьет, так и утекает. Спали мы с ним в одном доме, который никем не был занят. Там бывала и игра в карты.

Во время учебы во второклассной школе Сергей стал сочинять стихи, но не публиковал. Мне в то время стихи его нравились, и я просил его, чтобы он больше писал. Помню, например, такое стихотворение: Не роняй слез из глаз И душой не страдай: Близок счастья тот час и. Стихов в то время у него было. Они до настоящего времени не печатались. Когда он учился в Спас-Клепиках, мне часто приходилось вместе с ним ездить из дома.

Я оставался в Рязани, а он, переночевав, уезжал на пароходе. Воронцов Приходилось мне во время каникул жить в доме дальнего моего родственника -- священника села Константинова, Ивана Смирнова.

Необычайная приветливость его хозяев очаровывала всякого, кто туда попадал. Вот в такой-то обстановке впервые я увидел приятного и опрятного одиннадцатилетнего мальчика -- Сережу, который был на два с половиной года моложе. Тихий был мальчик, застенчивый, кличка ему был -- Серега-монах.

Примерно спустя год после нашего знакомства Сергей показал мне свои стихотворения. Написаны они были на отдельных листочках различного формата.

Помнится, тема всех стихотворений была -- описание сельской природы. Хотя для деревенского мальчика подобное творчество и было удивительным, но мне эти стихи показались холодными по содержанию и неудовлетворительными по форме изложения. В то время я сам преуспевал в изучении "теории словесности", а поэтому охотно объяснил Сергею сущность рифмования и построения всяческих дактилей и амфибрахиев. Удивительно трогательно было наблюдать, с каким захватывающим вниманием воспринимал он всю эту премудрость.

И зимой и летом в каникулярное время мы с Сережей постоянно и подолгу виделись. Много времени проходило в играх: Летом он часто и ночевал с нами во втором, новом, доме дедушки. Приходилось вместе работать на сенокосе или на уборке ржи и овса. Особенно красочно проходило время сенокоса. Всем селом выезжали в луга, по ту сторону Оки; там строили шалаши и жили до окончания сенокоса.

Сенокосные участки делились на отдельные крупные участки, которые передавались группам крестьян. Каждая такая группа носила название "выть" Сергей утверждал, что это от слова "свыкаться". Возвращаясь с сенокоса, переедем на пароме Оку и -- купаться. Отплывем подальше, ляжем на спину и поем "Вниз по матушке, по Волге В числе товарищей его были: Клавдий, приемыш дедушки, и Тимоша Данилин -- сын бедной вдовы, который при содействии дедушки был принят на стипендию в Рязанскую гимназию Зелятрова.

Все любили этого Тимошу. Бесконечно добродушный, с широкой, нескладной фигурой, с исключительно темным цветом лица, густыми, курчавыми, черными волосами, с мясистыми губами и курносым носом, Тимоша все же был очень мил. И другая картина мне представляется.

На высоком берегу Оки, за ригой, в усадьбе дедушки, на маленькой, узенькой скамеечке в летний вечерний час сидим мы трое: Необыкновенно милый старик нас поучает: Дедушка выписывал журнал "Нива", а к этому журналу приложение было Полное собрание сочинений А.

Сергей обратил мое внимание на следующие строки в рассказе "Суламифь": Сам Есенин, как видно, очень пристально следил за разговорной речью окружающих. Неоднократно он высказывал свое восхищение перед рассказчиками сказок, которые ему приходилось слушать ночами во время сенокоса.

Помню и его восторг, когда получалась неожиданная игра слов в нашей компании. В юношеские годы Сергей Есенин поражал необыкновенной памятью на стихотворные произведения: Сардановский Село Спас-Клепики -- торговое.

Здесь еженедельно собирались большие базары. Родители учеников, желая повидаться со своими детьми, обычно приноравливали поездки к базарным дням. В такие дни наши ученики один за другим отпрашивались "на базар", то есть повидаться с родственниками.

Есенин, приезжал ли кто к нему или не приезжал, непременно шел на базар и там пропадал надолго. За школьной усадьбой протекала маленькая речка Совка, и наши ученики зимой устраивали на ней каток. Как только кончались уроки, он направлялся на каток и там оставался до ночи, пропускал обед, чай -- все забывал. Стихи Есенин начал писать в первый год своих занятий. Об этом говорили его товарищи по классу. Но мне он стал приносить их только со второго года обучения. В школе было много стихотворцев, некоторые были чрезвычайно плодовиты, закидывали меня ворохами своих "произведений".

Часто приходилось принимать особые меры, чтобы умерить их пыл, особенно когда чувствовалась охота смертная, да участь горькая. Поэтому и Есенина я слегка поощрял, но относился к его стихам поначалу сдержанно. Стихи его были короткими, сначала все на тему о любви. Это мне не особенно нравилось. А на другие темы стихи были, как мне казалось, бессодержательными. С завистью мы смотрели на красноармейцев с шашками и пиками. Хоть бы один раз так прокатиться!

Вот бы проехать на лошади, с шашкой на боку! Во дворе мы часто играли в войну. Был такой в тридцатые годы. И как — то через щель в заборе мы увидели, что грузовик подвез к театру массу диковинных вещей: Лучшего помещения для штаба и придумать невозможно. Играли допоздна в войну. Вечером во дворе появился милиционер с пожилым человеком, у которого был растерянный вид. Потом мы узнали, что он работает реквизитором в театре. На голове пожарная каска, руки в старых маминых лайковых перчатках — вполне начальственный вид.

Там через пять минут начинается спектакль. А сам пойдешь со мной в милицию. Стог мы отнесли, а до милиции дело не дошло. Так закончилось мое первое соприкосновение с театром. Когда в конце спектакля Чапаев погиб, я горько заплакал.

А после окончания спектакля бежал радостный к матери, сидящей в другом конце зала, и, зареванный, но со счастливой улыбкой, кричал: Многие пьесы, которые мы смотрели с ребятами в соседнем театре, потом разыгрывались нами во дворе.

Мне давали роли злодеев, а все героические исполнял Коля Душкин. Он считался самым красивым мальчиком не только в нашем дворе, но и во всем переулке. Что Коля красивый мальчик, я узнал от мамы, которая каждый раз в разговорах с соседями восхищалась его красотой. Среднего роста, крепко сбитый, с большими черными глазами, Коля и сам знал, что он красивый.

Как — то раз он сказал мне, что к празднику ему сошьют белую матроску, которая пойдет к его глазам. Во время наших футбольных баталий Коля великолепно стоял в воротах, а позже стал вратарем сборной школьной команды. Для нашего переулка это стало событием. К нам во двор приходили посмотреть на Михаила из других домов. Ну конечно, мы, подростки, не отходили от него ни на шаг. По просьбе Николая его брат разрешил мне даже потрогать медаль рукой. Коля ходил рядом с братом сияющий, и, когда мы спрашивали его, о чем рассказывал брат, как там в бою, Коля хмурил свои черные пушистые брови, делая серьезное лицо, и говорил: После седьмого класса Коля поступил в военную спецшколу.

Я в душе завидовал. Но когда я намекнул родителям о спецшколе, они в один голос стали возражать, а отец сказал: Первый раз в школу правда, с опозданием на пятнадцать дней, потому что мы задержались в деревне меня повела мама. Школа от дома была довольно далеко, и дважды требовалось переходить дорогу. Встретила нас учительница Евгения Федоровна. В пенсне, в синем халатике с отложным белым кружевным воротничком, она сразу мне понравилась.

Я просидел первый урок. Для меня, правда, все было ново и чуть страшновато, но интересно. Читать, считать и немножко писать меня научили до школы родители, и я не чувствовал на уроке, что отстал от ребят. Евгения Федоровна вышла из класса, и тут все ребята накинулись на меня с криком: К счастью, в класс вошла Евгения Федоровна.

На другой день мама, подведя меня к школе, ушла. Я вошел в вестибюль и растерялся: Подходил ко всем и спрашивал: Почему — то меня повели в четвертый класс. Там действительно учительница носила пенсне, но меня она, конечно, не признала. С опозданием, к концу урока, я все — таки попал в свой класс. Уже в первом классе я стал понимать, что есть профессии куда более интересные, чем клоун. Например, пожарник или конный милиционер. И все — таки, когда учительница спросила: Нас, десятерых мальчиков, поставили в ряд на сцене, и каждый по очереди, сделав шаг вперед, должен был произнести несколько стихотворных строчек об овоще, который он изображал.

Мне велели выучить такие строчки: Вот горошек сладкий, Зерна, как в кроватке, Спят в стручках усатых. Последним в строю — возможно, из — за маленького роста — поставили. Все ребята быстро прочли стихи. Я делаю шаг вперед и от волнения вместо стихов произношу: После этого я помолчал и встал на свое место.

Зал засмеялся, ибо получилось неожиданно — все читали стихи, а один просто назвал овощ, при этом перепутав горох с репкой. Посрамленный, я ушел со сцены. За кулисами учительница, посмотрев на меня строго, сказала: После концерта я сделал два вывода: К нам постоянно приезжали различные методисты, инспектора, часто посещали школу зарубежные делегации.

С нами работали педологи. Они определяли умственные способности. Была такая профессия в конце двадцатых — начале тридцатых годов — педолог.

На основании различных тестов делали заключения о развитии ребенка, его умственных способностях. Меня педологи продержали очень долго. Все я делал не. И они пришли к выводу, что способности мои очень ограниченны, чем отец крайне возмутился.

Он ходил к ним выяснять отношения и доказывал, что я нормальный ребенок с хорошими задатками. Мне запомнились встречи с нашими любимыми писателями Львом Кассилем и Аркадием Гайдаром. Аркадий Гайдар, с короткой стрижкой, внешне напоминающий боксера, остался в памяти как человек энергичный и обаятельный.

Аркадий Петрович пожал мне руку и сказал: К сожалению, на эту встречу я не попал — заболел очередной ангиной. Лев Кассиль — худой, с вытянутым лицом, с милой, доброй улыбкой — увлекательно рассказывал нам о своей поездке с советскими футболистами в Турцию.

Часто бывали у нас и артисты Московского театра юного зрителя, встречи с которыми тоже запомнились. И мы просмотрели все тюзовские спектакли. Для многих костры — это запах смолы, отсветы огня, темное небо над головой. А у нас костры проводились в школе. Красной бумагой обертывали лампочки, резали алый шелк на длинные ленты, прикрепляли их к вентилятору. Вокруг костра мы пели, танцевали, декламировали.

И вот на одном из костров я появился с утрированно большим кинжалом в зубах сделал его из доскив огромной папахе и, исполнив несколько танцевальных па, стал мимически изображать, будто бы вокруг меня что — то летает.

Я отбиваюсь, отмахиваюсь — ничего не помогает. Отец вел в нашей школе драмкружок. Мама входила в состав родительского комитета, помогала в библиотеке выдавать книги, постоянно шила костюмы для участников художественной самодеятельности.

Этой работе родители отдавали много времени. Отец постоянно ставил сатирические обозрения, которые сам придумывал. Он написал для меня и моего товарища по классу клоунаду на школьную тему.

В свой кружок отец принимал всех желающих. Занимались в нем и ребята, которые плохо учились. Он открывал способности у тех, на кого учителя махнули рукой.

И впоследствии, когда учителя говорили ему, что эти ребята стали лучше себя вести на уроках, исправили плохие отметки, он страшно гордился, что это результат благотворного влияния искусства. Остался у меня в памяти и школьный вечер, посвященный творчеству Горького. Я играл Алешу Пешкова.

Выходил с книгой сказок Андерсена и читал так начиналась инсценировка: Посмотрит он нашу инсценировку, ахнет и скажет: Играть Горького мне нравилось. Просто представлял себе — я маленький Горький.

Чем ближе подходил день спектакля, тем больше верилось, что Горький приедет к. Но Горький на вечер не пришел. Играл я однажды и роль мальчика — китайца в небольшой пьеске.

Действие происходило в годы гражданской войны. Мальчика — китайца красные посылают на станцию, занятую белыми, поручая ему любым способом отвлечь внимание белых. Мальчик показывает белогвардейцам фокусы, и, пока те смотрят его выступление, красные окружают станцию и потом занимают. Чтобы сыграть своего китайца похожим, я, по совету отца, ходил на рынок и долго присматривался, как ведут себя китайцы — лоточники, как они разговаривают, как двигаются.

Мне пришлось научиться немного жонглировать и попотеть вместе с отцом, придумывая и разрабатывая технику фокусов. Шарик, который пропадал таинственно из моих рук он уходил на резинке в рукавнеожиданно появлялся под фуражкой у поручика был заранее спрятан такой. Ребята — зрители принимали мои фокусы всерьез и потом долго допытывались, как я это делал.

Но я хранил профессиональные тайны и ничего не объяснял. В финале нашей постановки, когда станцию занимали красные, я с криком: В детстве были у меня свои боги. Среди них — певцы Лемешев, Козловский, артист кино Михаил Жаров. Как — то я шел по улице в центре Москвы и вдруг увидел Михаила Жарова. Пять улиц я шел за. Артистов считал людьми удивительными, недосягаемыми. В нем открыли несколько кружков: Я записался в драматический.

Драматической студией, как мы именовали кружок, руководил артист Преображенский, которого мы все очень любили. Стараясь развить фантазию, он ставил с нами этюды.

Помню, он предложил нам массовый этюд. Каждый из вас — прохожий. Вы должны подходить ко мне по одному и тоже смотреть заинтересованно наверх, думая, что на небе что — то происходит. Но нужно не просто подойти, а и сказать свою фразу. Каждый студиец подходил к смотрящему вверх преподавателю.

Я стоял, дожидаясь своей очереди, лихорадочно думал, что бы такое сказать. Решение пришло неожиданно, когда я подходил к толпе глазеющих на небо. А потом раздались смешки. Много — много лет спустя, уже работая в цирке, на одном из детских спектаклей на вопрос партнера: Может быть, тогда, в детской студии, я не так сказал, как нужно, а может быть, преподавателю отказало чувство юмора? Хотя нет, как сейчас помню, одно из его заданий звучало так: До седьмого класса я учился в образцовой школе.

А потом два седьмых класса решили соединить в один восьмой — часть ребят поступала в спецшколы, в техникумы, другие пошли работать, а на два восьмых класса не хватало учеников. В восьмой класс отбирали лучших по учебе и поведению.

Я в этот список не попал. Как потом узнал, на педсовете долго обсуждали мою кандидатуру, решая вопрос, оставлять меня в школе или. С одной стороны, хотели оставить, потому что отец много делал для школы, но с другой — учился я средне, на уроках часто получал замечания… Решение педсовета меня устраивало — появилась возможность перейти в школу — новостройку рядом с домом. В ней учились ребята из нашего двора.

Теперь я, как и все, мог перелезать через забор, сокращая путь от дома к школе. Те, кто имел золото или серебро, мог сдать его в торгсин и прямо в магазине получить в обмен продукты или промтовары.

Помню, тогда в нашей квартире долго обсуждали историю о старушке, которая принесла в торгсин самовар, а ей сказали: Мы медь не принимаем. В молодости старушка слыла известной певицей. Однажды компания купцов — золотопромышленников пригласила ее на пароход, где она им много пела. Певица настолько пленила купцов, что они, сложившись, подарили ей небольшой самовар из чистого золота, на котором сделали надпись: Она сказала, что самовар стоял на полке на кухне в коммунальной квартире.

У меня в копилке лежал старинный царский двугривенный. От кого — то я узнал, что серебряные царские монеты принимают. Перед днем рождения мамы я с одной из теток пошел в торгсин менять двугривенный на подарок. Мы робко подошли к прилавку и подали двугривенный. Его приняли, но купить на царские деньги мы могли лишь сочную, красивую, обернутую в папиросную бумагу грушу дюшес.

Так мы и сделали. Грушу я подарил маме. Началась любовь в шестом классе. Небольшого роста, худенькая девочка со светлыми, аккуратно подстриженными волосами раньше не очень меня привлекала. Учился я с ней с первого класса. И в дом она к нам приходила часто, дружила с Ниной Холмогоровой.

И вдруг на одном из уроков она посмотрела на меня так ласково своими зелеными, как у рыси, глазами, что я понял — в мире нет лучше и красивее этой девочки.

С тех пор я стал часто о ней думать и смотреть на нее по — другому. Через некоторое время решил проводить ее из школы до дома, хотя и пришлось для этого сделать приличный крюк. По дороге говорили о любимых книгах: С тех пор начали обмениваться книгами. Провожать от школы до дома вскоре перестал, боялся, что ребята начнут дразнить.

Но любить ее продолжал. Часто я рисовал в своем воображения такие картины: Когда она приходила к Нине в гости, сердце у меня начинало необычайно биться. Тогда я залезал на крышу самого высокого сарая в нашем дворе и терпеливо ждал, когда она выйдет из дома.

Именно оттуда мне хотелось крикнуть ей: А при мысли о том, чтобы признаться ей в любви и сказать, как она мне нравится, краснел. Казалось, она и не подозревала о моих чувствах. Разговаривала со мной так же, как и со всеми остальными ребятами из нашего класса. Я все чаще стал разглядывать себя в отцовское зеркало и страшно переживал, что голова у меня какая — то продолговатая, дынькой, как говорила мама, и нос слишком большой.

Таким я казался себе в тринадцать лет. Порой ее провожал в школу отец. Это был хмурый, неразговорчивый человек. Он доводил дочь до ворот и, сухо кивнув ей головой, шел на работу. Ведь так приятно было бы ее поцеловать!

Почему — то целовал в щеку или в макушку — там, где сходились ее беленькие волосы. Но после первого же занятия меня с приятелем из тира выгнали, потому что мы стреляли по лампочкам на потолке. Помню, девочки Холмогоровы устраивали дома маскарад. А девочка пришла в костюме Петера: Девочка надела большую кепку, широченный пиджак, лицо разрисовала веснушками и пела песенку Петера на немецком языке, смешно подтягивая широкие брюки. Я слушал и млел.

На уроке пения в школе мы хором разучивали песню Бетховена: Гремят барабаны, и флейта поет, Мой милый уводит отряды в поход. Учитель пения вызвал к роялю меня и ее и попросил спеть песню на два голоса. Поем мы, а я представляю, что это она провожает меня в поход, а я — в латах, в руках щит и меч, сижу на лошади… Пою и чувствую, как краснею. Поем — то перед всем классом. Вдруг все поймут, что я ее люблю? Но моего состояния, к счастью, никто не заметил. Только она сказала потом на перемене: Как — то в порядке наказания классный руководитель посадил меня рядом с ней за парту.

Девочка всегда хорошо себя вела, и классный руководитель рассчитывал, что она положительно воздействует на. Большей радости, чем сидеть рядом с ней, трудно было себе представить. От восторга я стал выкидывать разные штучки, смешил свою соседку до слез. Райское житье длилось неделю. Кончилось тем, что меня пересадили на первую парту рядом с мрачным мальчиком — отличником, который не только не хотел разговаривать со мной на уроке, но и списывать не давал.

Когда я перешел в другую школу, мы перестали с ней видеться, но каждый день я вспоминал. Со всевозможными хитростями узнал у одной из девочек ее домашний номер телефона и один раз позвонил. Но, услышав резкий голос отца, бросил трубку на рычаг. В новой школе из девочек никто не нравился, хотя в десятом классе любовь у нас процветала вовсю. А три пары из нашего класса сразу по окончании школы поженились.

При этом, обращаясь к матери, он восклицал: Отец хотел, чтобы я знал и любил спорт. И своего он добился. Спорили мы, отстаивая каждый свою команду, до хрипоты. Дома у нас висела таблица футбольного первенства страны. Рядом с ней портреты футболистов. Одну из стен нашей комнаты мы посвятили футболу. На картоне я нарисовал, а потом вырезал фигурки футболистов, примерно по 25 сантиметров каждая, и у каждого футболиста была своя форма. На стенке — гвоздики. Первый гвоздик — первое место, гвоздик пониже — второе место и так далее.

Под каждой фигуркой прикреплялась булавкой продолговатая бумажка, на которой крупными буквами писали количество очков, которое набрала команда, а ниже — количество сыгранных матчей. По тому, как я рисовал фигурки, легко можно было определить мое отношение к командам. Таким я нарисовал динамовца. И один товарищ отца, часто бывавший у нас дома, потребовал, чтобы спартаковца я перерисовал. Киевлянина я нарисовал с длинными усами, опущенными вниз, а поверх майки — украинская свитка.

У отца на столе лежали справочники и литература по футболу, которую он собирал с начала тридцатых годов. Мы замирали у нашей тарелки — репродуктора, когда раздавались звуки футбольного марша, и ждали, когда на фоне шума стадиона зазвучит неповторимый, с хрипотцой, голос спортивного комментатора Вадима Синявского: Однажды мы слушали по радио трансляцию футбольного матча.

В волнении отец подошел ближе к репродуктору и стал в дверях. Только один раз к нам пришла женщина в белом халате и целый час популярным языком учила нас, как уберечься от глистов.

Я покривил бы душой, если бы сказал, что в школе вел себя примерно. Когда чувствовал, что меня могут вызвать, а уроки не выучены, то прогуливал. И тут я придумал новый способ. Во время переклички я прятался под парту. Учитель ставил в журнале отметку о моей болезни это значило, что меня уже не могут вызвать к доскеи я тогда вылезал из — под парты. Правда, однажды в конце урока историк вдруг посмотрел на меня и, не поверив своим глазам, спросил: В классе всегда круговая порука, поэтому все подтвердили правоту моих слов.

На всякий случай меня пересадили за первую парту, чтобы я сидел перед учительским столом. Но от этого я не стал. Так, поспорив с кем — то из учеников, что смогу целый урок стучать карандашом по парте, я тут же принялся. С самого начала урока через каждые две — три секунды я тихонько стучал карандашом по парте, понемногу усиливая звук. Учитель постепенно привык к этому звуку и не пытался найти виновников, хотя стук в течение всего урока раздражал.

Этот странный психологический опыт мне удался, и пари я выиграл. Увлекались мы и катанием карандашей под партой: Всякое бывало в школе. Меня даже хотели исключить на две недели.

На перемене я зашел в соседний класс, а ребята возьми да и запри меня в шкафу. Я сижу закрытый в шкафу. Мне это надоело, и я начал стучать. Все в классе молчат. Только учительница начинает объяснение урока, я опять стучу.

А мне надоело сидеть в духоте, я крикнул: Когда меня ругали за то, что я плохо запоминал даты, формулировки теорем, мать, защищая меня, говорила: Анекдоты я действительно запоминал отлично.

Когда я еще учился в образцовой школе, ребята со двора уговорили меня по — смешному здороваться с их немкой — Софьей Рафаиловной. К великому восторгу своих товарищей, я встречал у ворот нашего дома полную женщину с портфелем, идущую неторопливой походкой по переулку, и, кланяясь низко, церемонно ей говорил: Не думал я тогда, что встречусь с ней на уроках в — й школе.

Конечно, Софья Рафаиловна меня запомнила, потому что здоровался я с ней к удовольствию всех дворовых ребят по многу.

Book: Почти серьезно

И может быть, поэтому, а скорее всего просто потому, что я плохо учил немецкий язык, у меня возникли трудности на ее уроках. Отец, успокаивая меня, как — то пошутил: Возьми и скажи ей, что немецкий учить незачем. Если же будет война с немцами, так мы с ними разговаривать особенно не будем. Я последовал совету отца. На одном из уроков после того, как я долго не мог ответить на вопросы, Софья Рафаиловна меня спросила: Если будет война с немцами, мы с ними особенно разговаривать не будем.

Класс грохнул от хохота, а учительница обиделась. Не считаясь примерным учеником, со многими учителями я все — таки дружил, и учиться у них мне нравилось. Часто с теплотой я вспоминаю и образцовую и обычную школы, в которых учился. Остались в памяти и многие школьные друзья. Последний школьный вечер… Это было летом года. На четвертом этаже школы десятиклассники праздновали окончание, и я оказался единственный в своем классе, которому не вручили аттестата.

И все из — за чертежей, которые я не сделал. У меня потребовали сдать чертежи почти за весь год. Последний вечер в школе. Я не танцевал — не умел. На радиоле проигрывали модные пластинки того времени: Директор школы сказал нам свои добрые напутственные слова. Вечер закончился около часа ночи, и мы пошли на улицу. Вернулся домой поздно, но меня никто не поздравил с окончанием школы.

И правильно — я же не получил аттестата. Целый месяц после школы пришлось сидеть дома и заниматься черчением. Закончив чертежи, я позвонил своему преподавателю и сказал: Пришел домой к учителю. Он долго расспрашивал меня о дальнейшей жизни, о планах. В конце нашей беседы он взял пачку моих чертежей, как — то странно улыбнулся и сказал: Потом взял и всю пачку порвал.

Это был как удар по сердцу. В то же время я понимал: Никифор Васильевич при мне позвонил директору школы и сказал, чтобы аттестат выдали. Иногда я приезжаю. А там, где стояли четыре наших дома, значившихся под номером 15, вырос громадный многоэтажный домина, одно из парадных которого приходится как раз на то место, куда когда — то выходило крыльцо нашего одноэтажного деревянного домика с облупившейся зеленой краской. Станислав Ежи Лец Почти семь лет я не снимал с себя гимнастерку, сапоги и солдатскую шинель.

И об этих годах собираюсь рассказать. О моей действительной службе в армии, о двух войнах, которые пришлось пережить. В армии я прошел суровую жизненную школу, узнал немало людей, научился сходиться с ними, что впоследствии помогло в работе, в жизни. Смешное и трагическое — две сестры, сопровождающие нас по жизни. И вот приходит мне повестка: Не плачь, не плачь, моя невеста. Мне в руки дали автомат. Я страшно переживал, боясь, что у меня что — нибудь обнаружат и не призовут.

Наконец после нескольких медосмотров выяснилось, что я практически здоров. На последней комиссии в военкомате председатель, посмотрев на меня, сказал: Мы думаем направить вас в артиллерию. Гордый, придя домой, я радостно сообщил: Вечером все провожающие собрались у нас дома. Мама подала к чаю мой самый любимый фруктовый торт.

Отец, как всегда, рассказывал смешные истории, анекдоты, как будто нам и не предстояла разлука. Но я надел то, в чем ходил всегда, потому что ни получше, ни похуже у меня ничего не было: Попрощавшись с нею, я вышел из дому вместе с родными и близкими. Многих моих друзей тоже призвали в армию.

Почти перед самым окончанием школы вышел указ, по которому призывали в армию всех, кто закончил в году среднюю школу. Наш набор называли особым. Мама с собачкой Малькой на руках глядела нам вслед из окна, из которого она всегда звала меня со двора домой. Несколько раз я оглядывался и видел, как она грустно улыбалась. Около клуба собралось много провожающих, больше, чем нас, уходящих в армию.

У дверей стоял часовой с винтовкой. Я хотел войти, но он предупредил: И я впервые понял: Прощай, детство, прощай, гражданка! Последние поцелуи с отцом и друзьями. Я вошел в помещение призывного пункта, отметился у дежурного и, положив в угол рюкзак, сел на скамейку. Родители дали мне с собой рублей. Такой суммы у меня никогда раньше не. Сидел в уголке и ждал, что будет. Все время приходили новые люди.

Даже в час ночи прибывали призывники. Таких, как я, явившихся по повестке в точно указанное время, оказалось мало.

Book: Крылья в кармане

Под общий гул, сморенный усталостью, задремал. Около трех ночи нас вывели на улицу. На другой стороне улицы стоял отец. Он, оказывается, ждал. Я не успел ничего сказать, потому что сзади закричали: Мы сели в открытые грузовики, и я успел на прощанье лишь помахать отцу рукой.

Машины тронулись, и нас повезли по ночным пустынным улицам. Последний раз мелькнули Разгуляй, Земляной вал… Привезли нас на какую — то железнодорожную станцию недалеко от Красной Пресни, где мы провели почти сутки. Все мы приглядывались друг к другу. Мне понравился один парень, веселый, симпатичный, с ладной фигурой, отлично пел песни, без устали рассказывал сметные истории.

Другой все хвалился, какая у него была цыганочка мировая, как она его любила и как провожала на призывной пункт. Каждый из нас рассказывал друг другу о.

На станций нас повели в баню. Когда я разделся, все начали хохотать. Глиста в обмороке… Что, тебя дома не кормили?

Я, наверное, выглядел действительно смешным: Всю нашу одежду потребовали сдать для санобработки. Потом выяснилось, что кожаные вещи могли не сдавать, но я этого не. Ремень мой после обработки покорежился, съежившиеся ботинки с трудом налезали на ноги.

Одежда издавала резкий, неприятный запах.